10 февраля знаменитому писателю, поэту, переводчику и лауреату Нобелевской премии по литературе Борису Пастернаку исполнилось бы 135 лет. Два года он прожил в Чистополе в эвакуации.
В городе открыт мемориальный музей. В комнате, где он работал, полностью сохранилась обстановка 1940-х годов. Репродуктор, несший вести с фронта, письменный стол, керосиновая лампа. Рядом висит пальто, стоят валенки – те самые, в которых переделкинский небожитель гулял по камскому городку.
Рубил дрова, писал стихи
В Чистополь Борис Пастернак прибыл уже в статусе известного поэта и члена правления Союза писателей СССР. В летние месяцы 1941 года его семья – супруга Зинаида Николаевна, пасынок Стас Нейгауз и воспитанник Лёня – были отправлены в эвакуацию в Татарию. Сам Борис Леонидович пытался записаться в роту писательского ополчения, но не прошёл по медицинским показаниям из-за хромоты. Врач, увидев неравную длину его ног, отрезал: «Вы не сможете пешком добраться до Смоленска».
Тем временем в Москве Пастернаку оставалось лишь тушить «зажигалки» – огненные бомбы, падавшие на столицу. Когда угроза нависла над городом, руководитель Союза писателей Александр Фадеев посоветовал ему и другим литераторам перебраться в Татарскую АССР.
На тот момент его семья уже обосновалась в Чистополе в интернате Литфонда, где Зинаида Нейгауз стала сестрой-хозяйкой. Сам Пастернак мечтал стать истопником. Проживание в Чистополе оказалось непростой задачей: сюда стекались не только группы писателей, но и беженцы, самостоятельно выбирающиеся в отдалённые районы. Поняв, что война затянется, некоторые авторы стали переезжать в ташкентские края осенью.
Перед тем как уехать, поэт Перец Маркиш отдал Пастернаку свою комнату в доме №75 на улице Володарского (сейчас улица Ленина, 81). Литератор не брезговал физической работой – сам рубил дрова из сырых брёвен, которые сплавляли по реке. И до начала войны его жизнь была далека от роскоши: часто он оставался без средств, поскольку гонорары за произведения задерживались на месяцы. Он выживал как мог. Например, по совету Корнея Чуковского в 1924 году написал детские стихи «Зверинец» и «Карусель», которые вряд ли можно назвать типичными детскими произведениями. Эти заработки позволили ему покрыть аренду квартиры на Волхонке, откуда Пастернака едва не выселили.
На примете у Сталина
В начале 1930-х годов он оставил всё своё имущество первой супруге – художнице Евгении Лурье. Вместе со второй женой Зинаидой Нейгауз, которая также уступила всё бывшему мужу, они переехали в Грузию. Здесь Пастернак погрузился в перевод грузинской поэзии. Говорят, ему поручили переводить юношеские стихи Иосифа Сталина, но имя автора было скрыто. В дальнейшем сам диктатор звонил Пастернаку, интересуясь его мнением о стихах своего знакомого. Поэт не растерялся и посоветовал «другу» заниматься чем угодно, только не поэзией.
Кстати, Сталин несколько раз звонил Пастернаку, особенно отметив его в 1932 году, когда тот отправил личное соболезнование по поводу трагической гибели Надежды Аллилуевой, в отличие от коллективного обращения писателей: «Присоединяюсь к чувству товарищей. На преддверии я глубоко и продолжительно думал о Сталине; как художник – впервые. Утром прочёл известие. Потрясён так, как будто был с ним рядом, жил и увидел. Борис Пастернак».
Рассказывают, что этот текст хранился у Сталина под стеклом до конца его дней. Возможно, именно это обстоятельство и спасло Пастернака в эпоху репрессий, когда многие его друзья были арестованы.
Несмотря на это, поэт не оставался в стороне: он писал резкие письма в защиту коллег. В 1934 году он стал единственным, кто обращался в различные инстанции, стремясь облегчить участь ссыльного Осипа Мандельштама. В 1937 году он отказался подписывать обращение писателей против Михаила Тухачевского и прочих высокопоставленных военных, однако его подписали без ведома. Он открыто навещал семью писателя Бориса Пильняка, объявленного врагом народа. Но власть оставалась к этому равнодушной, считая, что Пастернак сам не осознаёт, что делает и о чём пишет. Словно сам Сталин предохранял его от последствий большого террора.
Городок в геранях
С тех пор за Борисом Пастернаком утвердилось амплуа городского сумасшедшего или небожителя. Именно таким его запомнили и в Чистополе.
«Он всегда двигался медленно и размашистыми шагами, смотря поверх голов, погружённый в свои мысли, – вспоминает Эра Росина-Друцэ, которая приехала в интернат Литфонда в возрасте двенадцати лет. – Он действительно выглядел как небожитель, хотя иногда в руках у него были самые обыденные вещи. Помню, однажды он шёл и нёс под мышками очень аккуратно подшитые валенки … для своего пасынка. Стасик выходил, и они общались. Затем выходила и Зинаида Николаевна, а потом Пастернак направлялся на кухню, где его подкармливала жена».
У Зинаиды была хлебная карточка рабочего, дающая ей 800 граммов хлеба, в то время как Пастернаку по его служебной карточке полагалось всего 500–600 граммов. К тому же до 1943 года он не получал гонорары, поэтому часто заглядывал на кухню интерната, где работала его жена. «Девочки звали меня, смеясь: «Бегом, твой пришёл!» И я замирала у окна, – вспоминает Гедда Шор, одна из воспитанниц, которая с детства обожала стихи Пастернака. – В тот раз кто-то закричал: «Гедда, твоему обед не дают!» Я высунулась из окна: Борис Леонидович громко извинялся за то, что забыл талоны… В одно мгновение я оказалась у двери столовой, захлёбываясь негодованием и яростно восклицая: «А если бы Пушкин забыл талоны, вы бы ему тоже не дали?!» Он смутился так, что, кажется, готов был провалиться сквозь землю…»
Как бы странно это ни звучало, поэт-защитник часто не мог отстоять даже себя. «…в нашей спальне в мёртвый час всегда дежурил кто-то из родителей, – говорит Елена Закс, которая вместе с сыном Пастернака посещала детский сад Литфонда. – Родители были разные: одни строгие, заставляли лежать тихо, другие – умеренные, с которыми можно было переговариваться, а ещё были беспомощные. В их дежурствах в спальне творился полный хаос. Худшее происходило, когда дежурил отец Лёни Пастернака – Борис Леонидович. Дети совсем его не слушались, орали, визжали, прыгали на кроватях и бросались подушками».
Однако всё менялось, как только Пастернак выходил на сцену. Именно в Чистополе он впервые прочитал перевод «Ромео и Джульетты». В эвакуации у него открылось второе дыхание, ведь она дала возможность вырваться из круга интриг и доносов, подарив ему свободу.
«Мы здесь значительно ближе к истине, чем в Москве… сняли маски и помолодели», – записал он в 1942 году.
На протяжении Второй мировой войны он переводил не только Шекспира, но и польского поэта Юлиуша Словацкого. Он писал стихи, которые были изданы в сборнике 1943 года. Знаменитое стихотворение «Зимняя ночь» началось в это время в эвакуации, и он также читал его детям в интернате. Когда он завершил перевод «Гамлета», то создал одноимённое стихотворение. Однако вскоре уничтожил пьесу «На этом свете», многие персонажи которой позже перекочевали в роман «Доктор Живаго», за который он получил Нобелевскую премию.
Согласно мнению, одним из персонажей стал белогвардейский генерал Галиуллин, написанный с чистопольца, генерала колчаковской армии Молчанова. Многие узнали в романе подробности населённого пункта Мелюзеево.
Косвенным прототипом доктора Живаго стал чистопольский друг писателя – доктор Дмитрий Авдеев. Его дом шутливо называли филиалом московского писательского клуба, ведь эвакуированные часто собирались здесь по вечерам.
Семья Пастернака покинула Чистополь в июне 1943 года, но писатель до конца жизни поддерживал связь с местными жителями и с теплотой вспоминал ту эвакуационную глушь: «И мил мне Чистополь, и зимы в нём, и его жители, и дома…»
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
